Браво, Быков !!!
Jan. 27th, 2016 12:28 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
zhscorpОригинал взят у ![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
jewsejka в Дмитрий Быков // "Время и мы", №146, 2000 год
jewsejka в Дмитрий Быков // "Время и мы", №146, 2000 год.
АНТИКОММУНИСТ
Природа коммунизма и коммунизм о природе
От автора
Фридрих Ницше — вероятно, самый упорный самоистребитель в мировой истории — написал когда-то «Антихристианина», сочинение довольно путаное, направленное против собственной человеческой природы.
Я никоим образом не лезу в ряд мыслителей, но мне кажется, что с отождествлением коммунизма и христианства, равно как и с русским коммунизмом как таковым, пора разбираться серьезно. Нас к этому обязывает пограничная эпоха.
Ниже предлагаются фрагменты довольно обширного и, подозреваю, временами монотонного сочинения, которое этому вопросу как раз и посвящено.
1
С мифологией русского коммунизма пора кончать, как и с мифологией коммунизма вообще.
Мы живем во времена, не благоприятствующие ответам на абстрактные вопросы. Жизнь подменена выживанием, и любые размышления, не связанные с завтрашним пропитанием, кажутся обременительными даже тем, кто избрал их своей профессией. Главная беда нашего времени — в томительной неопределенности, в мировоззренческом кризисе, в странном страхе назвать вещи своими именами.
Страна с более чем тысячелетней христианской историей встречает двухтысячелетие христианства в обстановке такой мировоззренческой путаницы, таких упорных споров о словах, такого панического ужаса перед любой идеологией (это при нашем опыте вполне понятно), что ни о каких итогах века и тем более тысячелетия, ни о каком осмыслении нашего пути говорить не приходится.
В этой обстановке смешно ждать, что коммунистическая идея будет адекватно проанализирована и оценена, а значит, Россия в очередной раз обречена топтаться на несуществующей развилке, делая ложный выбор.
Никакой коммунистической идеи нет и никогда не было. Коммунистическая идея — такой же оксюморон, как горячий снег или живой труп. Вместе с тем коммунизм (или то, что мы привыкли им называть) был, есть и будет, эта вымечтанная веками утопия на самом деле давно осуществлена, и каждый из нас видит ее сто раз на дню, обращая взор свой на пейзаж.
Коммунизм (русский, прусский, зулусский и какой угодно) есть не что иное, как перенос на социум законов природы — и не только биологических, но и всех известных нам физических. Ни у кого не повернется язык сказать, что природа уродлива. Более того, она бессмертна. Но при всем при этом определяющей ее чертой, главным барьером между нею и человеком остается ее изначальный, непреодолимый имморализм, то есть полная несоотнесенность ее развития с законами морали, которые во всем живом мире только человеку и даны. Слово «бесчеловечность» выступает здесь и ниже исключительно как термин и потому лишено всякой модальности.
Я не социолог и не философ, и этот текст не трактат, но записки очевидца. По счастливому стечению обстоятельств, на протяжении последних десяти лет у меня была уникальная возможность близкого и заинтересованного наблюдения за эволюцией людей, называвших себя коммунистами, и за постепенным подпаданием множества здравомыслящих людей под их действительно сильный гипноз. В результате сегодня, к концу девяностых, коммунизм практически реабилитирован в глазах миллионов, и серьезные люди всерьез задумываются о том, не следует ли России в конце концов забыть о последнем пятнадцатилетии XX века, как о кошмаре, и поворотить на прежнюю дорогу.
Коммунизм нельзя ни осудить, ни реабилитировать. Но при всей своей кажущейся эффективности перенос законов природы на человеческое сообщество рано или поздно приводит к бунту человека против бесчеловечности. Коммунизм нельзя уничтожить, как нельзя уничтожить природу, органическую и неорганическую материю с ее темной и неодушевленной жизнью. Вопрос лишь в том, как научиться эту природу использовать и с нею сосуществовать.
2
Мысль о феноменологическом сходстве коммунизма и природы неизбежно зарождается у каждого, кто возьмет на себя труд отследить эволюцию так называемого русского коммунизма в последние годы; и отслеживать этот путь лучше всего по флагману красно-коричневой прессы газете «Завтра», столь последовательной в своих виляниях, что именно ей автор приносит главную благодарность. Без А.Проханова и его единомышленников, гораздо более последовательных, чем Г.Зюганов, меня никогда бы не осенило.
Дело в том, что никаких окончательных истин, никаких неколебимых принципов у русского коммунизма нет. На этот случай марксистами даже придумано было кокетливое оправдание «Марксизм не догма, а руководство к действию». Здесь, в принципе, уже все сказано. Даже отдельные честные (то есть особо упертые) коммунисты упрекали русских коллег в ревизионизме, видя разнообразные манипуляции отечественных идеологов с марксизмом. Ленин развил Маркса, Сталин кое в чем подправил Ленина, Суслов всю жизнь промучился, адаптируя Сталина к изменившимся временам, — словом, точнее всех выразился Бабель: «Извилистая кривая ленинской прямой» («Мой первый гусь»).
Коммунисты обладают поразительной способностью — иногда врожденной, иногда благоприобретенной — из всех возможных вариантов поведения или мировоззрения выбирать не то чтобы максимально отвратительный, как иногда кажется, но какой-то максимально ползучий, или, научно говоря, максимально способствующий выживанию. Даже мечта о всеобщем счастье человечества, которую так упорно приписывают себе коммунисты всех времен, есть мечта глубоко животная, ибо и счастье предложено животное — равенство всех особей перед законом рода. Да и понимается это счастье исключительно как сытость и праздность — коммунистический рай был бы на редкость скучным местом, где хорошо себя чувствовала бы разве что обезьяна.
Марксизм, мертвее которого трудно что-нибудь себе представить, мертв только на взгляд сколько-нибудь одухотворенной личности. С точки зрения природы — это форменный триумф жизни, точнее, борьбы за нее. Человек здесь низведен до роли слепого червя, инстинктом питания или размножения пробивающего толщу почвы. Природа по сути своей не нравственна и не безнравственна. Ветер, дующий в паруса корабля, одновременно может развеять последние запасы муки у бедной вдовицы на берегу, и подходить к природе с моральными критериями так же безнадежно, как прослеживать единую теорию в метаниях Г.Зюганова и его летописца А.Проханова. Стратегические союзники тут меняются ежеминутно. У Ленина тоже не было нравственности, но было потрясающее чутье на целесообразность, и с точки зрения этой целесообразности Троцкий сегодня был Иудушкой, а завтра становился наркомвоенмором; предатели Каменев и Зиновьев становились стратегическими союзниками; мировая революция из ближайшей цели превращалась в недостижимую утопию и так далее.
Даже нравственно, как мы знаем, с ленинской точки зрения было то, что хорошо для избранного класса, и, следовательно, понятие морали полностью вытеснялось понятием целесообразности. Это единственное, в чем нынешние коммунисты наследуют Ленину (в остальном — в части изобретательности, энергии, эрудиции и личного обаяния, не говоря уж о пресловутой скромности — они недостойны носить знамя с его изображением). Идеологии нет, убеждения отсутствуют также: есть вера в высшую целесообразность, обожествление этой целесообразности, и именно эту веру стране пытаются навязать как идеологию, в очередной раз превратив Отечество в буквально понимаемый неодушевленный предмет.
С самого начала коммунизм зародился именно как философия природы. Первые утописты и просветители видели идеал человеческого существования в общине древнейшего образца, в слиянии с природой и следовании ее примеру. Наиболее наглядно это демонстрировал Руссо (чье влияние так ощутимо в обожествлении животной жизни, природного витализма и силы у Толстого). Но если утописты были озабочены поисками в природе именно нравственных начал, то марксистская теория представляла историю лишь как развитие производительных сил, то есть упразднила ее нравственную составляющую вообще. Человек оказался игралищем процесса, его заложником (интересно, что сходного взгляда на роль личности в истории придерживался и Толстой, также любивший сравнение ее хода с движением паровоза и, судя по дневникам жены, все духовные недуги свои и своих близких «объяснявший физическими причинами»).
Не подлежит сомнению, что русская революция (в чем ее принципиальное отличие от Великой французской) являла собою именно и только бунт природы — в самом широком ее понимании — против цивилизации, бунт зверолюдей против доктора Моро. Не стоит думать, будто схлестнулись Закон и Беззаконие. Напротив, боролись два Закона, один из которых был навязан людьми, а другой существовал имманентно. Не случайно русский коммунизм, победив, немедленно установил собственные законы, уж подлинно отличавшиеся бесчеловечностью, но при этом замечательно близкие к законам природы, которой незнакомо сострадание и для которой понятия смерти не существует как такового. Даже тепловая смерть Вселенной не означает конца времен с точки зрения вещества. Вещество бессмертно. Жизнью в неодушевленном мире ничто не дорожит: смерти нет, есть переход материи в новое качество, новое соединение, другую форму существования (в коммунистическом изложении умереть — значит лечь в фундамент счастья будущих поколений, т.е. дословно — перейти из телесного состояния в вещественное, в некий цемент, скрепляющий фундамент будущего памятника борцам за всеобщее счастье). Эта же теория призвана была заменить коммунисту веру в личное бессмертие, и не зря в речи платоновских героев, первобытных коммунистов из глубины России, так часто мелькает слово «вещество» (существования, человечества), а в языке тогдашней публицистики впервые возникает выражение «человеческий материал». Начинается по-своему грандиозная, но совершенно расчеловеченная жизнь природы, какою и было все лихорадочное советское строительство и производство предвоенных лет.
Лишь немногие из действительно образованных и чутких литераторов того времени увидели в революции бунт против цивилизации как таковой. Не имея этого в виду, но безошибочно угадав суть процесса, Заболоцкий создает «Торжество земледелия» (1929-1931), в котором хлебниковские «конские свободы и равноправие коров» осуществляются въяве. Непременный атрибут цивилизации — подчинение человеком природы, использование и порабощение ее в своих целях. Революция — бунт природы против навязанного ей закона. Закон, разумеется, навязывается не только коню, впряженному в соху, или реке, впряженной в турбину, но и человеку, впряженному в ярмо своего предназначения. Это сверхприродное предназначение упразднилось. Человек, по Ницше, — это прежде всего его усилие быть человеком. Отныне усилие было отменено.
Особенно любопытно, что из всех течений религиозной мысли наименьшие подозрения в СССР вызывал пантеизм. В то время как историософия и теософия, баптизм и пятидесятничество, христианство и католичество, иудаизм и мусульманство были одинаково маргинальны: эта обструкция как будто не коснулась философии природы, что позволило выжить Михаилу Пришвину. Благополучно издавался и переиздавался Генри Торо. Нелишне будет отметить такой феномен, как юннатство, со всеми системными признаками тоталитарной секты; замечателен наглядный перекос в сторону изучения природы во всех советских школах и пионерских кружках. За природой наблюдали, с нею сливались, поощрялся и пропагандировался туризм (и чем более дикарский, тем лучше), а среди детских программ процентов 70 составляли, например, такие: «Ребятам о зверятах», «В мире животных», рассказы о великих дрессировщиках... Мифологизированной фигурой уровня Мичурина был Дуров. Подлинной индустрией было издание и переиздание Сетон-Томпсона, Джеральда Даррела (самого читаемого в России английского писателя XX века — это о чем-нибудь да говорит!), и вообще можно без всякого преувеличения сказать, что ни в одной стране мира изучению природы не придавали такого воспитательного значения. Кружки юных следопытов, птицеловов, растениеводов и альпинистов были при всяком дворце пионеров. Призывы учиться у природы и искать в ней гармонию (несмотря на мудрое предостережение того же Заболоцкого «Я не ищу гармонии в природе» и на иерархию всеобщего поедания в его «Лодейникове») раздавались повсюду, и особенно часто — в школе. Не случайно и большинство деревенщиков, пришедших затем к самому пещерному коммунизму, начинали с экологии, с защиты природы, с призыва учиться у нее! Любимым персонажем советской живописи был учитель, вышедший с детьми на природу и любовно вслушивающийся в щебет птиц. Семья, в которой не было домашнего животного, считалась столь же неполноценной, как семья без отца.
Автор этих строк хорошо помнит сектантскую замкнутость, царившую в юннатских кружках, самодовольство и сознание собственной значимости у юных следопытов — все это, но возведенное в квадрат, я имел счастье наблюдать уже позже в кружках юных экологов и во вполне взрослых ассоциациях типа «Гринписа».
За права природы эти люди борются с такой агрессивной яростью, что, кажется, способны были бы истребить всю цивилизацию ради неприкосновенности своих любимых «деревьев и китов». Кстати, я и в детстве не интересовался передачами о животных, все, кроме человека, мне всегда было скучно. Любоваться морем я могу не больше трех часов кряду.
Несомненно, коммунизму присуще своеобразное величие. Отрицать его огульно (как поступали самые яростные «прожектора перестройки») — значит не иметь обыкновенного эстетического чувства. Именно природой, и отнюдь не только идиллическими ее картинами, вызваны к жизни тысячи шедевров искусства. Размах строительства, его дерзость, «величие замысла», сам масштаб возводимых объектов — все это должно производить на эстета то же впечатление, что и шторм, и муравейник в пылу труда, и лесной пожар, наблюдаемый с безопасного расстояния. Важно лишь помнить, что все это грандиозное действо, выдаваемое за ПОКОРЕНИЕ ПРИРОДЫ, на самом деле было триумфом природы, слиянием с нею и подчинением ей. Человек думал, что покоряет, но на самом деле покорялся. На социальную жизнь были перенесены не только биологические, но и физические законы; в основе советского бытия лежал не только социальный дарвинизм (правда, понятый предельно вульгарно, усвоенный лишь в той части, которая касается борьбы за существование), но и закон Ломоносова-Лавуазье, на новоязе формулировавшийся кратко: «Незаменимых у нас нет». И незаменимых морских волн действительно не бывает. Наивно было бы полагать, что СССР и его могучая, зловонная промышленность находилась, однако, в ладу с природой. Разумеется, было и пресловутое загрязнение окружающей среды (без которого, впрочем, немыслимо ее преобразование), и тьмы экологически неграмотных проектов, и безжалостное истребление редких видов зверья ради того, чтобы пошить из этого зверья шапки для номенклатуры. Я говорю лишь о том, что лозунг «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее — наша задача!» (И.Мичурин) был на самом деле не чем иным, как экстраполяцией законов природы на человеческий социум. Здесь клин вышибали клином, на природу воздействовали теми же приемами и с той же интенсивностью, с какой она сама воздействует на любое заброшенное дело рук человеческих — стоит полюбоваться, во что превращается заброшенный вагончик строителей через год стояния под открытым небом.
Коммунисты впервые противопоставили природе нечто столь же могучее, упорное и бесчеловечное, как она сама. Удивляться ли, что по части антропогенного воздействия на Землю именно СССР был бесспорным лидером? Именно эта страна шагнула в космос, перекрыла Енисей... да и область балета, продолжая хрестоматийную цитату, была символом такого же безжалостного насилия над человеческим телом, жестокой и результативной муштры. Нет, коммунисты не берегут природу. Они лишь говорят с нею ее языком. Землетрясения, в конце концов, тоже меняют лик земли, но не перестают от этого быть явлением природы.
Самое же характерное, что как раз христианству, с которым коммунизм иногда любит самоотождествляться, пафос борьбы с природой ее же оружием, пафос землеустроения и пастушества, садоводства и строительства вполне чужд. Это все относится к сфере жизнеобеспечения, а до нее христианству нет никакого дела. Оно не возражает против повседневного труда и не принуждает к нему, оно его игнорирует.
Христос охотно пользуется «природными» метафорами, но природа как таковая, весь окружающий мир оказываются вне поля его зрения. Именно на этом строят Казанцакис и Скорсезе один из важнейших эпизодов «Последнего искушения Христа», когда ангел показывает спасшемуся Христу землю, по которой он ходил, а Христос этих мест не узнает: «Я никогда не обращал на них внимания». Христианство относится к природе так же, как природа к человеку: не берет в расчет. Оттого так забавны с христианской точки зрения теории Штайнера — антропософское огородничество, мистическое животноводство и пр.
Трудно придумать что-нибудь более враждебное христианству, чем почвенничество, и не случайно почвенничество становится излюбленным эстетическим и философским течением коммунистов.
Люди, непрерывно одуряющие себя грубым трудом (Шаламов не зря называл его унижением, проклятием человека), люди, теряющие способность задавать вопросы и думать об абстракции, берущие уроки покорности и живучести у почвы и скота, — вот идеальные персонажи советского эпоса. Сходным образом китайская культурная революция была таким же бунтом природы против интеллекта, приспособляемости против нравственности, — отсюда типичная для китайской пропаганды шестидесятых годов символика земли, почвы. И если для самих идеологов культурной революции (как и для идеологов советского почвенничества) ссылка интеллигента в деревню «для сближения с жизнью и лучшего с нею знакомства» была, конечно, чистой демагогией, — то в метафизическом смысле никакой натяжки тут нет: знакомство с жизнью природы, с жизнью неокультуренной почвы способно многому научить человека если, конечно, он пожелает пройти такой курс расчеловечивания.
3
Коммунизм, или апология природы и подражание ей, есть нечто чуждое человеческому духу, постороннее ему, отлично существовавшее и до него. Рассмотрением двух крайностей — или, если угодно, двух альтернативных возможностей развития человеческого духа — мы и займемся ниже.
Первая такая возможность отождествляется в нашем сознании с так называемым «западным либерализмом» и восходит к попыткам американских «отцов нации» построить христианское государство. Первой в истории демократией, которая строилась на основе Закона, с его безусловным приоритетом; первым таким опытом и первой надеждой людей XVIII века, видящих вокруг либо монархии, либо тирании, стали Соединенные Штаты.
Каких бы корректив в наше восприятие американской истории ни вносила сегодняшняя Америка времен сербской войны, идеи этого либерализма наиболее полно и последовательно сформулированы упомянутыми отцами нации и более популярно, с массой пословиц и прибауток, изложены Линкольном. Человек есть прежде всего его моральный долг; этот моральный долг выделяет человека из всей живой и неживой природы, делает его уникальным творением Божьим и обязывает обуздывать любые свои инстинкты во имя сосуществования. Нет равенства умов и состояний, но есть равенство возможностей и прав. Человеческая жизнь много ценнее любой идеи, права меньшинства священны, и пресловутое правило «Бог на стороне больших батальонов» для человеческой природы оскорбительно. Таковы вкратце эти принципы, не претерпевшие изменений до наших дней и лишь доводимые временами до абсурда.
От так называемой (а точнее, несуществующей) коммунистической идеологии, постоянным признаком которой является лишь преобладание прав большинства, — эта идеология отличается прежде всего тем, что она последовательна, то есть внутренне стройна. Она с нею соотносится примерно так же, как кристалл — с аморфной структурой. Прямое столкновение двух таких структур наглядно демонстрирует Сергей Эйзенштейн в фильме «Александр Невский», где четко построенная тевтонская «свинья» на глазах ликующего зрителя поглощается бесформенной русской МАССОЙ.
Соответственно есть и другая, симметричная либерализму и столь же последовательная идеология, которая наиболее наглядно была представлена германским фашизмом, хотя и до этого (в частности, в сатанистских сектах) прослеживается вполне узнаваемо. Фашизм, коммунизм и либерализм соотносятся так же, как сатанизм, атеизм и христианство; ад, чистилище и рай. Разница здесь, пожалуй, только та (и ее мы коснулись выше), что коммунизм отождествлять с атеизмом не совсем верно. Природа, заменяющая коммунистам Бога, — это и есть Бог в его ветхозаветном, дохристианском понимании: могучая сила, логика которой человеку изначально непонятна, но присутствие которой тем не менее явлено в каждом муравье, каждой грозе.
Мир не хаотичен, даже не всегда враждебен человеку, — он просто не учитывает его, человек не вписывается в эту систему и действует самостоятельно. Вот отчего так надуманны все аналогии между коммунизмом и ранним христианством. Коммунизм — это нечто ветхозаветное, жестковыйное, масштабное и чуждое всякого сострадания, всякого тепла.
Именно поэтому так недальновидны и наивны любые попытки отождествления коммунизма и фашизма. Все идеологии пользуются сходными приемами, и тоталитарное искусство Москвы или Берлина тридцатых годов недалеко ушло от секулярного искусства Америки тех же времен (разве что последнее более разнообразно, но, скажем, через увлечение конструктивизмом одновременно и без особых формальных различий прошли Америка, Россия и Германия).
Фашизм — это не менее последовательное, чем либерализм, но античеловеческое и аморальное по своей сути глубоко сознательное зло. Это возвращение темных магических верований, но если природа (и коммунизм) человека игнорируют, не учитывают, то фашизм прямо и недвусмысленно направлен ПРОТИВ всего человеческого. Именно поэтому он в конечном итоге и проигрывает коммунизму — несравненно более гибкому, зыбкому и непоследовательному.
Возьмем хрестоматийный еврейский вопрос: для нациста всякий еврей — враг, и, даже пользуясь его капиталами и до поры до времени с ним сосуществуя, нацист твердо знает, в какой момент дать отмашку погрому. Именно «окончательное решение еврейского вопроса» сначала сделало гитлеровский режим монстром в глазах мира, а потом помешало ему овладеть атомной бомбой.
Что касается Советской власти, она чередовала совершенно искренний интернационализм с приступами дикого антисемитизма, и если установление этой власти немыслимо без комиссарящей близорукой еврейки в непременной кожанке, то закат Сталина непредставим без борьбы с так называемым космополитизмом, и все это на фоне трескотни тех самых лозунгов, которые формально не переменились за тридцать лет. Новая тевтонская орда точно так же поглощалась аморфной, природной массой, как и за семьсот лет до того. Дело тут не в русской изначальной склонности к коммунизму, а в русской «природности», аморфности, в явном примате природы перед цивилизацией и культурой. Именно в силу этого, а не в силу своей особой любви к равенству и братству, Россия оказалась более восприимчива к коммунизму, нежели Европа. В Европе бунтовать против закона и комфорта в конечном итоге оказалось некому.
Фашизм был философией оргиастической, апеллирующей к подсознанию и оттого куда более порабощающей, гипнотизирующей, чем коммунизм, который и философией-то не был никакой, а был торжеством роевого начала над духовным. (Любые попытки примирить рой и дух разбиваются о тот неоспоримый факт, что дух по природе своей индивидуалистичен, и подчинение его законам роя — всегда драма, оканчивающаяся бунтом.) Этот гипноз сильнее действовал, но и быстрее спадал: немецкий пленный, выпадая из контекста, попадая к русским, становился обычным малым, играющим на губной гармонике, а большинство русских пленных оставалось советскими солдатами, для которых никакое сотрудничество или дружелюбие в отношении немцев было немыслимо, и уж конечно дело тут не в разнице обращения с пленными). Тем не менее, оба последовательных способа поведения — последовательно человечный и последовательно античеловечный — пасуют, проигрывая в прямом противостоянии бесчеловечной, имморальной природной цивилизации. В нашем случае это цивилизация советская. До ее прямого противостояния с американской дело, слава Богу, не дошло. Но неудачи американцев во Вьетнаме и Сербии, где им никто не благодарен и где любой их относительный успех обеспечивается только технократическим перевесом, сами по себе довольно доказательны. Система всегда проигрывает в столкновении с бессистемностью, поглощается хаосом, — ибо хаос существует по своему внутреннему закону, закону выживания и поддержания себя в нужном состоянии, — а система держится на принципах. Принципы же, как известно, — непозволительная роскошь в экстремальной ситуации. Глубоко прав был Солженицын, призывая Запад в середине семидесятых к санкциям против СССР, а иные договаривались и до крестового похода против коммунистов: возможно, против лома действительно нет приема, если нет другого лома. Но последовать этим советам — значило бы для западного мира поступиться принципами (а отнюдь не только личной безопасностью). Точнее других это сформулировал Бродский: «Мы бы продали Божье тело, расчищая себе пространство» («Речь о пролитом молоке»). Именно поэтому, как бы ни кончилась холодная война, «горячая» обернулась бы для западного мира неизбежным поражением. Хотя бы потому, что, как гениально чувствовал тот же Толстой, запад воюет по правилам (Толстой сравнивал действия французов с фехтованием), а русский действует эффективно, но без правил. Толстой называет это дубиной народной войны, мы выразимся сдержаннее: каша.
В этой каше в конечном итоге и растворится любой кристалл, иное дело, что жизнь внутри нее со временем становится невозможной для любого уроженца, в котором проснулось самосознание человека, то есть, проще говоря, душа.
Любопытнее всего в этой связи вспомнить недавний фильм В.Абдрашитова и А.Миндадзе «Пьеса для пассажира» (сценарий назывался точнее — «Большая постановка жизни»). «Новый русский» в молодости, в конце семидесятых, в бытность свою простым студентом, из-за жестокости судьи получил непомерно большой срок: Система требовала ужесточить наказание за спекуляцию. Жизнь студента сломалась, в лагере он навсегда лишился здоровья, зато приобрел мощные криминальные связи, которые и позволили ему «подняться» в конце восьмидесятых. Случайно, едучи с подругой на юг, он встречает в поезде своего погубителя: бывший судья, вышвырнутый вследствие квазиреформирования Системы, теперь работает проводником, и проводником образцовым. Новый русский мечтает капитально отомстить ему, заставив пройти через все, на что его самого обрек когда-то будущий проводник: вначале он задумывает лишить его жены, затем — новой работы, наконец — уничтожить. Но каких бы козней, каких бы новых ситуаций герой ни подбрасывал своему антагонисту — все тщетно: тот идеально встраивается в любые предложенные обстоятельства. Более того, он в конечном итоге оказывается победителем, неизменно выходя сухим из воды. Мораль проста, хотя большинство зрителей посчитали картину надуманной: человек, в любом случае ИГРАЮЩИЙ ПО ПРАВИЛАМ, меняющий их вместе с местом работы или жительства, обречен на победу. Сегодня он действует по одному закону, завтра — по другому, но во всех ситуациях мгновенно принимает новые правила игры. Тот же, кто смеет сохранять верность собственным убеждениям, собственной логике, в меняющемся мире безоговорочно проигрывает конформисту. Коммунизм и есть конформизм, но в таких масштабах, что начинает уже походить на явление природы.
Сходная коллизия — видимо, актуальная для постсоветского сознания — разрабатывалась в фильме В.Хотиненко по сценарию В.Залотухи «Мусульманин» (и должна была лечь в основу их следующего проекта — «Великий поход за освобождение Индии», не осуществившегося до сих пор по финансовым причинам). В афганском плену уроженец русского села принял мусульманство. Когда он возвращается в село — твердый, убежденный мусульманин, непьющий, работящий, молящийся в строго определенное время, — стихия российской жизни сперва пытается его перемолоть, но, видя, что орешек пришелся не по зубам, быстро уничтожает. Последовательный герой обречен либо принять новые условия игры, растворившись в аморфной, вязкой среде, либо погибнуть, будучи ею отторгнут. Логика биографий многих героев перестройки подтвердила этот вывод.
С точки зрения коммунизма плохо только то, что не способствует выживанию Системы. С этой точки зрения те ее элементы, которые отказываются слепо признать свою роль и начинают задавать вопросы, для Системы еще более вредны, чем прямые враги. Именно экспроприация не столько чужих бриллиантов, сколько чужих аргументов, постоянное обращение против противника его же оружия — основа коммунистической ментальности. Коммунист способен уважать (хотя бы и во враге) только силу, витальную энергию, — и только этого аргумента слушается природа. От элементов Системы требуются мощь и покорность, или, иными словами, мощь и отсутствие рефлексии: лев, ворон и павлин не рефлексируют никогда, и никто не отнимет у них величия органичности. Но человек тем и отличается от них, что жить только по их законам не способен.
Честертон, о котором Борхес справедливо говорил, что все его несколько истерическое веселье и преувеличенная душевная ясность были только безуспешными попытками заговорить мрачность собственной души, ее метания и робость, замечал, что на вопросительный знак Иова Бог отвечает восклицательным. Но такой диалог заведомо не может привести к взаимопониманию. Действительно, вся природа вопиет о величии Творца и его непобедимости, но человеку, который существует, чтобы задавать вопросы, такой ответ ничего не говорит. Никакие соловьи и черемуха для него не оправдывают трагедии человеческого существования, они лишь подчеркивают ее. Страдание и сострадание неведомо камню и морю. Коммунистическая система старается подражать природе даже и во внешней своей атрибутике: все эти волнующиеся знамена, скалоподобные здания, мореподобные толпы — попытка создания некоего рукотворного пейзажа из «человеческого материала». Впрочем, этой атрибутикой охотно пользовался и фашизм. Но и фашизм уважает не только силу, но прежде всего — верность, убежденность, зачарованность символикой. Коммунистическая же власть в России интуитивно уважала не того, кто убежден (мало ли убежденных коммунистов было перемолото, мало ли убежденных книжных юношей были в окопах объектом общих насмешек!), но того, кто обладает счастливым даром приспособленчества. Именно эта публика в конечном итоге занимала высшие посты в коммунистической системе начиная с первых дней ее существования, когда полуграмотный, но уверенный в своей непогрешимости рабфаковец брался учить профессора диалектическому материализму.
4
Эти заметки были бы неполны без гимна человеческой природе и трагической, но радостной человеческой миссии (заметим, что радоваться трагизму своей участи и гордиться им — тоже прерогатива человека, умеющего извлекать поводы к самоуважению даже из поражения). Ключевой фразой христианской литературы я назвал бы гениальное прозрение блаженного Августина:
«ГОСПОДИ, ЕСЛИ БЫ Я УВИДЕЛ СЕБЯ, Я БЫ УВИДЕЛ ТЕБЯ».
Человек вечно ищет проявлений Бога на земле, не видя того, что главным таким проявлением является сам. Человек вечно озабочен поисками причин, по которым Бог терпит мировое зло. Он не терпит его. И мы — его инструмент в этой нетерпимости. Человек, по кантовскому прозрению, единственное недетерминированное существо во Вселенной. Человек настолько не отсюда, настолько противопоставлен всему остальному миру, настолько вытесняется им и не согласуется с его законами, что, право, поражаешься тупости атеистов.
В мире сосуществуют две структуры, одна из которых свободна от любых моральных ограничений, бесконечно сильна, включает в себя на равных живую и неживую природу, а другая отличается хрупкостью и строгим подчинением нравственному закону, который ни на чем, кроме самого человека, не держится. И эта вторая структура не просто выживает, но побеждает на всех фронтах — нужен ли другой повод для счастья?
Все противоречия в мире — пресловутый «еврейский вопрос», противостояние Востока и Запада, черной и белой рас — в конечном итоге сводятся к простейшему противопоставлению человека всему остальному миру. Конфликт природы и цивилизации — лишь частный, самый поверхностный его случай. Коммунизм, вцепившийся в человечество и изо всех сил утаскивающий его назад, ощущает свою обреченность и хватается за любые идеологии, чтобы прикрыть ими свою наготу. Но век его кончен, и третье тысячелетие русской истории будет свободно от этого соблазнительнейшего из соблазнов.
Никто, однако, не запретит нам любоваться видом гор или прибрежья — коммунизмом в самом чистом, эстетичном и безобидном воплощении.
.
АНТИКОММУНИСТ
Природа коммунизма и коммунизм о природе
«Боги всегда выигрывают».
Джек Лондон
«Бесхитростен, как сама природа,
и, как природа, знает, что делает».
Леонид Зорин
Джек Лондон
«Бесхитростен, как сама природа,
и, как природа, знает, что делает».
Леонид Зорин
От автора
Фридрих Ницше — вероятно, самый упорный самоистребитель в мировой истории — написал когда-то «Антихристианина», сочинение довольно путаное, направленное против собственной человеческой природы.
Я никоим образом не лезу в ряд мыслителей, но мне кажется, что с отождествлением коммунизма и христианства, равно как и с русским коммунизмом как таковым, пора разбираться серьезно. Нас к этому обязывает пограничная эпоха.
Ниже предлагаются фрагменты довольно обширного и, подозреваю, временами монотонного сочинения, которое этому вопросу как раз и посвящено.
1
С мифологией русского коммунизма пора кончать, как и с мифологией коммунизма вообще.
Мы живем во времена, не благоприятствующие ответам на абстрактные вопросы. Жизнь подменена выживанием, и любые размышления, не связанные с завтрашним пропитанием, кажутся обременительными даже тем, кто избрал их своей профессией. Главная беда нашего времени — в томительной неопределенности, в мировоззренческом кризисе, в странном страхе назвать вещи своими именами.
Страна с более чем тысячелетней христианской историей встречает двухтысячелетие христианства в обстановке такой мировоззренческой путаницы, таких упорных споров о словах, такого панического ужаса перед любой идеологией (это при нашем опыте вполне понятно), что ни о каких итогах века и тем более тысячелетия, ни о каком осмыслении нашего пути говорить не приходится.
В этой обстановке смешно ждать, что коммунистическая идея будет адекватно проанализирована и оценена, а значит, Россия в очередной раз обречена топтаться на несуществующей развилке, делая ложный выбор.
Никакой коммунистической идеи нет и никогда не было. Коммунистическая идея — такой же оксюморон, как горячий снег или живой труп. Вместе с тем коммунизм (или то, что мы привыкли им называть) был, есть и будет, эта вымечтанная веками утопия на самом деле давно осуществлена, и каждый из нас видит ее сто раз на дню, обращая взор свой на пейзаж.
Коммунизм (русский, прусский, зулусский и какой угодно) есть не что иное, как перенос на социум законов природы — и не только биологических, но и всех известных нам физических. Ни у кого не повернется язык сказать, что природа уродлива. Более того, она бессмертна. Но при всем при этом определяющей ее чертой, главным барьером между нею и человеком остается ее изначальный, непреодолимый имморализм, то есть полная несоотнесенность ее развития с законами морали, которые во всем живом мире только человеку и даны. Слово «бесчеловечность» выступает здесь и ниже исключительно как термин и потому лишено всякой модальности.
Я не социолог и не философ, и этот текст не трактат, но записки очевидца. По счастливому стечению обстоятельств, на протяжении последних десяти лет у меня была уникальная возможность близкого и заинтересованного наблюдения за эволюцией людей, называвших себя коммунистами, и за постепенным подпаданием множества здравомыслящих людей под их действительно сильный гипноз. В результате сегодня, к концу девяностых, коммунизм практически реабилитирован в глазах миллионов, и серьезные люди всерьез задумываются о том, не следует ли России в конце концов забыть о последнем пятнадцатилетии XX века, как о кошмаре, и поворотить на прежнюю дорогу.
Коммунизм нельзя ни осудить, ни реабилитировать. Но при всей своей кажущейся эффективности перенос законов природы на человеческое сообщество рано или поздно приводит к бунту человека против бесчеловечности. Коммунизм нельзя уничтожить, как нельзя уничтожить природу, органическую и неорганическую материю с ее темной и неодушевленной жизнью. Вопрос лишь в том, как научиться эту природу использовать и с нею сосуществовать.
2
Мысль о феноменологическом сходстве коммунизма и природы неизбежно зарождается у каждого, кто возьмет на себя труд отследить эволюцию так называемого русского коммунизма в последние годы; и отслеживать этот путь лучше всего по флагману красно-коричневой прессы газете «Завтра», столь последовательной в своих виляниях, что именно ей автор приносит главную благодарность. Без А.Проханова и его единомышленников, гораздо более последовательных, чем Г.Зюганов, меня никогда бы не осенило.
Дело в том, что никаких окончательных истин, никаких неколебимых принципов у русского коммунизма нет. На этот случай марксистами даже придумано было кокетливое оправдание «Марксизм не догма, а руководство к действию». Здесь, в принципе, уже все сказано. Даже отдельные честные (то есть особо упертые) коммунисты упрекали русских коллег в ревизионизме, видя разнообразные манипуляции отечественных идеологов с марксизмом. Ленин развил Маркса, Сталин кое в чем подправил Ленина, Суслов всю жизнь промучился, адаптируя Сталина к изменившимся временам, — словом, точнее всех выразился Бабель: «Извилистая кривая ленинской прямой» («Мой первый гусь»).
Коммунисты обладают поразительной способностью — иногда врожденной, иногда благоприобретенной — из всех возможных вариантов поведения или мировоззрения выбирать не то чтобы максимально отвратительный, как иногда кажется, но какой-то максимально ползучий, или, научно говоря, максимально способствующий выживанию. Даже мечта о всеобщем счастье человечества, которую так упорно приписывают себе коммунисты всех времен, есть мечта глубоко животная, ибо и счастье предложено животное — равенство всех особей перед законом рода. Да и понимается это счастье исключительно как сытость и праздность — коммунистический рай был бы на редкость скучным местом, где хорошо себя чувствовала бы разве что обезьяна.
Марксизм, мертвее которого трудно что-нибудь себе представить, мертв только на взгляд сколько-нибудь одухотворенной личности. С точки зрения природы — это форменный триумф жизни, точнее, борьбы за нее. Человек здесь низведен до роли слепого червя, инстинктом питания или размножения пробивающего толщу почвы. Природа по сути своей не нравственна и не безнравственна. Ветер, дующий в паруса корабля, одновременно может развеять последние запасы муки у бедной вдовицы на берегу, и подходить к природе с моральными критериями так же безнадежно, как прослеживать единую теорию в метаниях Г.Зюганова и его летописца А.Проханова. Стратегические союзники тут меняются ежеминутно. У Ленина тоже не было нравственности, но было потрясающее чутье на целесообразность, и с точки зрения этой целесообразности Троцкий сегодня был Иудушкой, а завтра становился наркомвоенмором; предатели Каменев и Зиновьев становились стратегическими союзниками; мировая революция из ближайшей цели превращалась в недостижимую утопию и так далее.
Даже нравственно, как мы знаем, с ленинской точки зрения было то, что хорошо для избранного класса, и, следовательно, понятие морали полностью вытеснялось понятием целесообразности. Это единственное, в чем нынешние коммунисты наследуют Ленину (в остальном — в части изобретательности, энергии, эрудиции и личного обаяния, не говоря уж о пресловутой скромности — они недостойны носить знамя с его изображением). Идеологии нет, убеждения отсутствуют также: есть вера в высшую целесообразность, обожествление этой целесообразности, и именно эту веру стране пытаются навязать как идеологию, в очередной раз превратив Отечество в буквально понимаемый неодушевленный предмет.
С самого начала коммунизм зародился именно как философия природы. Первые утописты и просветители видели идеал человеческого существования в общине древнейшего образца, в слиянии с природой и следовании ее примеру. Наиболее наглядно это демонстрировал Руссо (чье влияние так ощутимо в обожествлении животной жизни, природного витализма и силы у Толстого). Но если утописты были озабочены поисками в природе именно нравственных начал, то марксистская теория представляла историю лишь как развитие производительных сил, то есть упразднила ее нравственную составляющую вообще. Человек оказался игралищем процесса, его заложником (интересно, что сходного взгляда на роль личности в истории придерживался и Толстой, также любивший сравнение ее хода с движением паровоза и, судя по дневникам жены, все духовные недуги свои и своих близких «объяснявший физическими причинами»).
Не подлежит сомнению, что русская революция (в чем ее принципиальное отличие от Великой французской) являла собою именно и только бунт природы — в самом широком ее понимании — против цивилизации, бунт зверолюдей против доктора Моро. Не стоит думать, будто схлестнулись Закон и Беззаконие. Напротив, боролись два Закона, один из которых был навязан людьми, а другой существовал имманентно. Не случайно русский коммунизм, победив, немедленно установил собственные законы, уж подлинно отличавшиеся бесчеловечностью, но при этом замечательно близкие к законам природы, которой незнакомо сострадание и для которой понятия смерти не существует как такового. Даже тепловая смерть Вселенной не означает конца времен с точки зрения вещества. Вещество бессмертно. Жизнью в неодушевленном мире ничто не дорожит: смерти нет, есть переход материи в новое качество, новое соединение, другую форму существования (в коммунистическом изложении умереть — значит лечь в фундамент счастья будущих поколений, т.е. дословно — перейти из телесного состояния в вещественное, в некий цемент, скрепляющий фундамент будущего памятника борцам за всеобщее счастье). Эта же теория призвана была заменить коммунисту веру в личное бессмертие, и не зря в речи платоновских героев, первобытных коммунистов из глубины России, так часто мелькает слово «вещество» (существования, человечества), а в языке тогдашней публицистики впервые возникает выражение «человеческий материал». Начинается по-своему грандиозная, но совершенно расчеловеченная жизнь природы, какою и было все лихорадочное советское строительство и производство предвоенных лет.
Лишь немногие из действительно образованных и чутких литераторов того времени увидели в революции бунт против цивилизации как таковой. Не имея этого в виду, но безошибочно угадав суть процесса, Заболоцкий создает «Торжество земледелия» (1929-1931), в котором хлебниковские «конские свободы и равноправие коров» осуществляются въяве. Непременный атрибут цивилизации — подчинение человеком природы, использование и порабощение ее в своих целях. Революция — бунт природы против навязанного ей закона. Закон, разумеется, навязывается не только коню, впряженному в соху, или реке, впряженной в турбину, но и человеку, впряженному в ярмо своего предназначения. Это сверхприродное предназначение упразднилось. Человек, по Ницше, — это прежде всего его усилие быть человеком. Отныне усилие было отменено.
Особенно любопытно, что из всех течений религиозной мысли наименьшие подозрения в СССР вызывал пантеизм. В то время как историософия и теософия, баптизм и пятидесятничество, христианство и католичество, иудаизм и мусульманство были одинаково маргинальны: эта обструкция как будто не коснулась философии природы, что позволило выжить Михаилу Пришвину. Благополучно издавался и переиздавался Генри Торо. Нелишне будет отметить такой феномен, как юннатство, со всеми системными признаками тоталитарной секты; замечателен наглядный перекос в сторону изучения природы во всех советских школах и пионерских кружках. За природой наблюдали, с нею сливались, поощрялся и пропагандировался туризм (и чем более дикарский, тем лучше), а среди детских программ процентов 70 составляли, например, такие: «Ребятам о зверятах», «В мире животных», рассказы о великих дрессировщиках... Мифологизированной фигурой уровня Мичурина был Дуров. Подлинной индустрией было издание и переиздание Сетон-Томпсона, Джеральда Даррела (самого читаемого в России английского писателя XX века — это о чем-нибудь да говорит!), и вообще можно без всякого преувеличения сказать, что ни в одной стране мира изучению природы не придавали такого воспитательного значения. Кружки юных следопытов, птицеловов, растениеводов и альпинистов были при всяком дворце пионеров. Призывы учиться у природы и искать в ней гармонию (несмотря на мудрое предостережение того же Заболоцкого «Я не ищу гармонии в природе» и на иерархию всеобщего поедания в его «Лодейникове») раздавались повсюду, и особенно часто — в школе. Не случайно и большинство деревенщиков, пришедших затем к самому пещерному коммунизму, начинали с экологии, с защиты природы, с призыва учиться у нее! Любимым персонажем советской живописи был учитель, вышедший с детьми на природу и любовно вслушивающийся в щебет птиц. Семья, в которой не было домашнего животного, считалась столь же неполноценной, как семья без отца.
Автор этих строк хорошо помнит сектантскую замкнутость, царившую в юннатских кружках, самодовольство и сознание собственной значимости у юных следопытов — все это, но возведенное в квадрат, я имел счастье наблюдать уже позже в кружках юных экологов и во вполне взрослых ассоциациях типа «Гринписа».
За права природы эти люди борются с такой агрессивной яростью, что, кажется, способны были бы истребить всю цивилизацию ради неприкосновенности своих любимых «деревьев и китов». Кстати, я и в детстве не интересовался передачами о животных, все, кроме человека, мне всегда было скучно. Любоваться морем я могу не больше трех часов кряду.
Несомненно, коммунизму присуще своеобразное величие. Отрицать его огульно (как поступали самые яростные «прожектора перестройки») — значит не иметь обыкновенного эстетического чувства. Именно природой, и отнюдь не только идиллическими ее картинами, вызваны к жизни тысячи шедевров искусства. Размах строительства, его дерзость, «величие замысла», сам масштаб возводимых объектов — все это должно производить на эстета то же впечатление, что и шторм, и муравейник в пылу труда, и лесной пожар, наблюдаемый с безопасного расстояния. Важно лишь помнить, что все это грандиозное действо, выдаваемое за ПОКОРЕНИЕ ПРИРОДЫ, на самом деле было триумфом природы, слиянием с нею и подчинением ей. Человек думал, что покоряет, но на самом деле покорялся. На социальную жизнь были перенесены не только биологические, но и физические законы; в основе советского бытия лежал не только социальный дарвинизм (правда, понятый предельно вульгарно, усвоенный лишь в той части, которая касается борьбы за существование), но и закон Ломоносова-Лавуазье, на новоязе формулировавшийся кратко: «Незаменимых у нас нет». И незаменимых морских волн действительно не бывает. Наивно было бы полагать, что СССР и его могучая, зловонная промышленность находилась, однако, в ладу с природой. Разумеется, было и пресловутое загрязнение окружающей среды (без которого, впрочем, немыслимо ее преобразование), и тьмы экологически неграмотных проектов, и безжалостное истребление редких видов зверья ради того, чтобы пошить из этого зверья шапки для номенклатуры. Я говорю лишь о том, что лозунг «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее — наша задача!» (И.Мичурин) был на самом деле не чем иным, как экстраполяцией законов природы на человеческий социум. Здесь клин вышибали клином, на природу воздействовали теми же приемами и с той же интенсивностью, с какой она сама воздействует на любое заброшенное дело рук человеческих — стоит полюбоваться, во что превращается заброшенный вагончик строителей через год стояния под открытым небом.
Коммунисты впервые противопоставили природе нечто столь же могучее, упорное и бесчеловечное, как она сама. Удивляться ли, что по части антропогенного воздействия на Землю именно СССР был бесспорным лидером? Именно эта страна шагнула в космос, перекрыла Енисей... да и область балета, продолжая хрестоматийную цитату, была символом такого же безжалостного насилия над человеческим телом, жестокой и результативной муштры. Нет, коммунисты не берегут природу. Они лишь говорят с нею ее языком. Землетрясения, в конце концов, тоже меняют лик земли, но не перестают от этого быть явлением природы.
Самое же характерное, что как раз христианству, с которым коммунизм иногда любит самоотождествляться, пафос борьбы с природой ее же оружием, пафос землеустроения и пастушества, садоводства и строительства вполне чужд. Это все относится к сфере жизнеобеспечения, а до нее христианству нет никакого дела. Оно не возражает против повседневного труда и не принуждает к нему, оно его игнорирует.
Христос охотно пользуется «природными» метафорами, но природа как таковая, весь окружающий мир оказываются вне поля его зрения. Именно на этом строят Казанцакис и Скорсезе один из важнейших эпизодов «Последнего искушения Христа», когда ангел показывает спасшемуся Христу землю, по которой он ходил, а Христос этих мест не узнает: «Я никогда не обращал на них внимания». Христианство относится к природе так же, как природа к человеку: не берет в расчет. Оттого так забавны с христианской точки зрения теории Штайнера — антропософское огородничество, мистическое животноводство и пр.
Трудно придумать что-нибудь более враждебное христианству, чем почвенничество, и не случайно почвенничество становится излюбленным эстетическим и философским течением коммунистов.
Люди, непрерывно одуряющие себя грубым трудом (Шаламов не зря называл его унижением, проклятием человека), люди, теряющие способность задавать вопросы и думать об абстракции, берущие уроки покорности и живучести у почвы и скота, — вот идеальные персонажи советского эпоса. Сходным образом китайская культурная революция была таким же бунтом природы против интеллекта, приспособляемости против нравственности, — отсюда типичная для китайской пропаганды шестидесятых годов символика земли, почвы. И если для самих идеологов культурной революции (как и для идеологов советского почвенничества) ссылка интеллигента в деревню «для сближения с жизнью и лучшего с нею знакомства» была, конечно, чистой демагогией, — то в метафизическом смысле никакой натяжки тут нет: знакомство с жизнью природы, с жизнью неокультуренной почвы способно многому научить человека если, конечно, он пожелает пройти такой курс расчеловечивания.
3
Коммунизм, или апология природы и подражание ей, есть нечто чуждое человеческому духу, постороннее ему, отлично существовавшее и до него. Рассмотрением двух крайностей — или, если угодно, двух альтернативных возможностей развития человеческого духа — мы и займемся ниже.
Первая такая возможность отождествляется в нашем сознании с так называемым «западным либерализмом» и восходит к попыткам американских «отцов нации» построить христианское государство. Первой в истории демократией, которая строилась на основе Закона, с его безусловным приоритетом; первым таким опытом и первой надеждой людей XVIII века, видящих вокруг либо монархии, либо тирании, стали Соединенные Штаты.
Каких бы корректив в наше восприятие американской истории ни вносила сегодняшняя Америка времен сербской войны, идеи этого либерализма наиболее полно и последовательно сформулированы упомянутыми отцами нации и более популярно, с массой пословиц и прибауток, изложены Линкольном. Человек есть прежде всего его моральный долг; этот моральный долг выделяет человека из всей живой и неживой природы, делает его уникальным творением Божьим и обязывает обуздывать любые свои инстинкты во имя сосуществования. Нет равенства умов и состояний, но есть равенство возможностей и прав. Человеческая жизнь много ценнее любой идеи, права меньшинства священны, и пресловутое правило «Бог на стороне больших батальонов» для человеческой природы оскорбительно. Таковы вкратце эти принципы, не претерпевшие изменений до наших дней и лишь доводимые временами до абсурда.
От так называемой (а точнее, несуществующей) коммунистической идеологии, постоянным признаком которой является лишь преобладание прав большинства, — эта идеология отличается прежде всего тем, что она последовательна, то есть внутренне стройна. Она с нею соотносится примерно так же, как кристалл — с аморфной структурой. Прямое столкновение двух таких структур наглядно демонстрирует Сергей Эйзенштейн в фильме «Александр Невский», где четко построенная тевтонская «свинья» на глазах ликующего зрителя поглощается бесформенной русской МАССОЙ.
Соответственно есть и другая, симметричная либерализму и столь же последовательная идеология, которая наиболее наглядно была представлена германским фашизмом, хотя и до этого (в частности, в сатанистских сектах) прослеживается вполне узнаваемо. Фашизм, коммунизм и либерализм соотносятся так же, как сатанизм, атеизм и христианство; ад, чистилище и рай. Разница здесь, пожалуй, только та (и ее мы коснулись выше), что коммунизм отождествлять с атеизмом не совсем верно. Природа, заменяющая коммунистам Бога, — это и есть Бог в его ветхозаветном, дохристианском понимании: могучая сила, логика которой человеку изначально непонятна, но присутствие которой тем не менее явлено в каждом муравье, каждой грозе.
Мир не хаотичен, даже не всегда враждебен человеку, — он просто не учитывает его, человек не вписывается в эту систему и действует самостоятельно. Вот отчего так надуманны все аналогии между коммунизмом и ранним христианством. Коммунизм — это нечто ветхозаветное, жестковыйное, масштабное и чуждое всякого сострадания, всякого тепла.
Именно поэтому так недальновидны и наивны любые попытки отождествления коммунизма и фашизма. Все идеологии пользуются сходными приемами, и тоталитарное искусство Москвы или Берлина тридцатых годов недалеко ушло от секулярного искусства Америки тех же времен (разве что последнее более разнообразно, но, скажем, через увлечение конструктивизмом одновременно и без особых формальных различий прошли Америка, Россия и Германия).
Фашизм — это не менее последовательное, чем либерализм, но античеловеческое и аморальное по своей сути глубоко сознательное зло. Это возвращение темных магических верований, но если природа (и коммунизм) человека игнорируют, не учитывают, то фашизм прямо и недвусмысленно направлен ПРОТИВ всего человеческого. Именно поэтому он в конечном итоге и проигрывает коммунизму — несравненно более гибкому, зыбкому и непоследовательному.
Возьмем хрестоматийный еврейский вопрос: для нациста всякий еврей — враг, и, даже пользуясь его капиталами и до поры до времени с ним сосуществуя, нацист твердо знает, в какой момент дать отмашку погрому. Именно «окончательное решение еврейского вопроса» сначала сделало гитлеровский режим монстром в глазах мира, а потом помешало ему овладеть атомной бомбой.
Что касается Советской власти, она чередовала совершенно искренний интернационализм с приступами дикого антисемитизма, и если установление этой власти немыслимо без комиссарящей близорукой еврейки в непременной кожанке, то закат Сталина непредставим без борьбы с так называемым космополитизмом, и все это на фоне трескотни тех самых лозунгов, которые формально не переменились за тридцать лет. Новая тевтонская орда точно так же поглощалась аморфной, природной массой, как и за семьсот лет до того. Дело тут не в русской изначальной склонности к коммунизму, а в русской «природности», аморфности, в явном примате природы перед цивилизацией и культурой. Именно в силу этого, а не в силу своей особой любви к равенству и братству, Россия оказалась более восприимчива к коммунизму, нежели Европа. В Европе бунтовать против закона и комфорта в конечном итоге оказалось некому.
Фашизм был философией оргиастической, апеллирующей к подсознанию и оттого куда более порабощающей, гипнотизирующей, чем коммунизм, который и философией-то не был никакой, а был торжеством роевого начала над духовным. (Любые попытки примирить рой и дух разбиваются о тот неоспоримый факт, что дух по природе своей индивидуалистичен, и подчинение его законам роя — всегда драма, оканчивающаяся бунтом.) Этот гипноз сильнее действовал, но и быстрее спадал: немецкий пленный, выпадая из контекста, попадая к русским, становился обычным малым, играющим на губной гармонике, а большинство русских пленных оставалось советскими солдатами, для которых никакое сотрудничество или дружелюбие в отношении немцев было немыслимо, и уж конечно дело тут не в разнице обращения с пленными). Тем не менее, оба последовательных способа поведения — последовательно человечный и последовательно античеловечный — пасуют, проигрывая в прямом противостоянии бесчеловечной, имморальной природной цивилизации. В нашем случае это цивилизация советская. До ее прямого противостояния с американской дело, слава Богу, не дошло. Но неудачи американцев во Вьетнаме и Сербии, где им никто не благодарен и где любой их относительный успех обеспечивается только технократическим перевесом, сами по себе довольно доказательны. Система всегда проигрывает в столкновении с бессистемностью, поглощается хаосом, — ибо хаос существует по своему внутреннему закону, закону выживания и поддержания себя в нужном состоянии, — а система держится на принципах. Принципы же, как известно, — непозволительная роскошь в экстремальной ситуации. Глубоко прав был Солженицын, призывая Запад в середине семидесятых к санкциям против СССР, а иные договаривались и до крестового похода против коммунистов: возможно, против лома действительно нет приема, если нет другого лома. Но последовать этим советам — значило бы для западного мира поступиться принципами (а отнюдь не только личной безопасностью). Точнее других это сформулировал Бродский: «Мы бы продали Божье тело, расчищая себе пространство» («Речь о пролитом молоке»). Именно поэтому, как бы ни кончилась холодная война, «горячая» обернулась бы для западного мира неизбежным поражением. Хотя бы потому, что, как гениально чувствовал тот же Толстой, запад воюет по правилам (Толстой сравнивал действия французов с фехтованием), а русский действует эффективно, но без правил. Толстой называет это дубиной народной войны, мы выразимся сдержаннее: каша.
В этой каше в конечном итоге и растворится любой кристалл, иное дело, что жизнь внутри нее со временем становится невозможной для любого уроженца, в котором проснулось самосознание человека, то есть, проще говоря, душа.
Любопытнее всего в этой связи вспомнить недавний фильм В.Абдрашитова и А.Миндадзе «Пьеса для пассажира» (сценарий назывался точнее — «Большая постановка жизни»). «Новый русский» в молодости, в конце семидесятых, в бытность свою простым студентом, из-за жестокости судьи получил непомерно большой срок: Система требовала ужесточить наказание за спекуляцию. Жизнь студента сломалась, в лагере он навсегда лишился здоровья, зато приобрел мощные криминальные связи, которые и позволили ему «подняться» в конце восьмидесятых. Случайно, едучи с подругой на юг, он встречает в поезде своего погубителя: бывший судья, вышвырнутый вследствие квазиреформирования Системы, теперь работает проводником, и проводником образцовым. Новый русский мечтает капитально отомстить ему, заставив пройти через все, на что его самого обрек когда-то будущий проводник: вначале он задумывает лишить его жены, затем — новой работы, наконец — уничтожить. Но каких бы козней, каких бы новых ситуаций герой ни подбрасывал своему антагонисту — все тщетно: тот идеально встраивается в любые предложенные обстоятельства. Более того, он в конечном итоге оказывается победителем, неизменно выходя сухим из воды. Мораль проста, хотя большинство зрителей посчитали картину надуманной: человек, в любом случае ИГРАЮЩИЙ ПО ПРАВИЛАМ, меняющий их вместе с местом работы или жительства, обречен на победу. Сегодня он действует по одному закону, завтра — по другому, но во всех ситуациях мгновенно принимает новые правила игры. Тот же, кто смеет сохранять верность собственным убеждениям, собственной логике, в меняющемся мире безоговорочно проигрывает конформисту. Коммунизм и есть конформизм, но в таких масштабах, что начинает уже походить на явление природы.
Сходная коллизия — видимо, актуальная для постсоветского сознания — разрабатывалась в фильме В.Хотиненко по сценарию В.Залотухи «Мусульманин» (и должна была лечь в основу их следующего проекта — «Великий поход за освобождение Индии», не осуществившегося до сих пор по финансовым причинам). В афганском плену уроженец русского села принял мусульманство. Когда он возвращается в село — твердый, убежденный мусульманин, непьющий, работящий, молящийся в строго определенное время, — стихия российской жизни сперва пытается его перемолоть, но, видя, что орешек пришелся не по зубам, быстро уничтожает. Последовательный герой обречен либо принять новые условия игры, растворившись в аморфной, вязкой среде, либо погибнуть, будучи ею отторгнут. Логика биографий многих героев перестройки подтвердила этот вывод.
С точки зрения коммунизма плохо только то, что не способствует выживанию Системы. С этой точки зрения те ее элементы, которые отказываются слепо признать свою роль и начинают задавать вопросы, для Системы еще более вредны, чем прямые враги. Именно экспроприация не столько чужих бриллиантов, сколько чужих аргументов, постоянное обращение против противника его же оружия — основа коммунистической ментальности. Коммунист способен уважать (хотя бы и во враге) только силу, витальную энергию, — и только этого аргумента слушается природа. От элементов Системы требуются мощь и покорность, или, иными словами, мощь и отсутствие рефлексии: лев, ворон и павлин не рефлексируют никогда, и никто не отнимет у них величия органичности. Но человек тем и отличается от них, что жить только по их законам не способен.
Честертон, о котором Борхес справедливо говорил, что все его несколько истерическое веселье и преувеличенная душевная ясность были только безуспешными попытками заговорить мрачность собственной души, ее метания и робость, замечал, что на вопросительный знак Иова Бог отвечает восклицательным. Но такой диалог заведомо не может привести к взаимопониманию. Действительно, вся природа вопиет о величии Творца и его непобедимости, но человеку, который существует, чтобы задавать вопросы, такой ответ ничего не говорит. Никакие соловьи и черемуха для него не оправдывают трагедии человеческого существования, они лишь подчеркивают ее. Страдание и сострадание неведомо камню и морю. Коммунистическая система старается подражать природе даже и во внешней своей атрибутике: все эти волнующиеся знамена, скалоподобные здания, мореподобные толпы — попытка создания некоего рукотворного пейзажа из «человеческого материала». Впрочем, этой атрибутикой охотно пользовался и фашизм. Но и фашизм уважает не только силу, но прежде всего — верность, убежденность, зачарованность символикой. Коммунистическая же власть в России интуитивно уважала не того, кто убежден (мало ли убежденных коммунистов было перемолото, мало ли убежденных книжных юношей были в окопах объектом общих насмешек!), но того, кто обладает счастливым даром приспособленчества. Именно эта публика в конечном итоге занимала высшие посты в коммунистической системе начиная с первых дней ее существования, когда полуграмотный, но уверенный в своей непогрешимости рабфаковец брался учить профессора диалектическому материализму.
4
Эти заметки были бы неполны без гимна человеческой природе и трагической, но радостной человеческой миссии (заметим, что радоваться трагизму своей участи и гордиться им — тоже прерогатива человека, умеющего извлекать поводы к самоуважению даже из поражения). Ключевой фразой христианской литературы я назвал бы гениальное прозрение блаженного Августина:
«ГОСПОДИ, ЕСЛИ БЫ Я УВИДЕЛ СЕБЯ, Я БЫ УВИДЕЛ ТЕБЯ».
Человек вечно ищет проявлений Бога на земле, не видя того, что главным таким проявлением является сам. Человек вечно озабочен поисками причин, по которым Бог терпит мировое зло. Он не терпит его. И мы — его инструмент в этой нетерпимости. Человек, по кантовскому прозрению, единственное недетерминированное существо во Вселенной. Человек настолько не отсюда, настолько противопоставлен всему остальному миру, настолько вытесняется им и не согласуется с его законами, что, право, поражаешься тупости атеистов.
В мире сосуществуют две структуры, одна из которых свободна от любых моральных ограничений, бесконечно сильна, включает в себя на равных живую и неживую природу, а другая отличается хрупкостью и строгим подчинением нравственному закону, который ни на чем, кроме самого человека, не держится. И эта вторая структура не просто выживает, но побеждает на всех фронтах — нужен ли другой повод для счастья?
Все противоречия в мире — пресловутый «еврейский вопрос», противостояние Востока и Запада, черной и белой рас — в конечном итоге сводятся к простейшему противопоставлению человека всему остальному миру. Конфликт природы и цивилизации — лишь частный, самый поверхностный его случай. Коммунизм, вцепившийся в человечество и изо всех сил утаскивающий его назад, ощущает свою обреченность и хватается за любые идеологии, чтобы прикрыть ими свою наготу. Но век его кончен, и третье тысячелетие русской истории будет свободно от этого соблазнительнейшего из соблазнов.
Никто, однако, не запретит нам любоваться видом гор или прибрежья — коммунизмом в самом чистом, эстетичном и безобидном воплощении.
.